(no subject)
Pablo
arletti

Город есть продолжение дома, исторически это правильно. Само слово «город» происходит от ограды, изначально город — это место в чистом поле, огороженное остроконечным, в расчете на врагов, частоколом. Снаружи ограды — фермы, деревни, пастбища и пашни, а внутри — большой общий город-дом, устроенный по тем же принципам, что и каждый жилой дом в отдельности…
Что значит домашний комфорт — это когда до всего рукой подать, тепло, светло и есть, что называется, личное мягкое сиденье или лежанка. То же и в городе. Ну, скажем, должна быть продуктовая лавка рядом. В идеале это лавка, где тебя знают, и точно так же, как ты заходишь на собственную кухню, ты в правильном европейском городе входишь к зеленщику с вопросом: «Антонио, как дети?» А про пучок редиски, за которым пришел, можно не уточнять — Антонио в курсе, завернет, не спрашивая…
Чем еще хороши европейские города: даже если местность тебе совершенно незнакома, точно знаешь, что, пройдя четыре — шесть, ну, десять кварталов, все равно окажешься на площади с собором. Улицы впадут в площадь с собором — словно триста речек в Байкал, это неизбежно. И это замечательно. Ты знаешь, что так будет, но ждешь с волнением. Это как кроссворд разгадывать, есть в этом такой маленький уютный азарт. И даже большие европейские города все равно устроены как соединение маленьких, — только не одна соборная площадь, а сорок или шестьдесят… Так устроен Париж или Рим. Таковы старые русские города, потому что там тоже неизбежно приходишь на площадь с собором и торговыми рядами. Повторяемость событий и пространств упорядочивает твою душевную жизнь. Предсказуемость городского пространства — как раз домашнее свойство. Знакомо, удобно, рядом — это и есть «как дома».

Петр Вайль "Слово в пути"


Несколько современных поэтов.
Pablo
arletti
Каждому своё (лат. suum cuique [суум куиквэ]) – всякому своё, каждому по его заслугам) — классический принцип справедливости. В новейшей истории фраза получила известность как надпись, сделанная немецкими нацистами над входом в концентрационный лагерь смерти Бухенвальд, — Jedem das Seine.


Муттер и Фатер гордятся Отто. Рост за два метра,
глаза как сталь, тело, осанка, манеры — что ты,
впору сниматься у Риффеншталь.
Он побеждает на скачках конских, Вагнера темы поет на бис,
Даже стреляет по-македонски. Белая бестия, as it is.

Но каждую ночь
из тумана глядя
черными дырами мертвых глаз
Отто является фройлян Надя в платье сатиновом.

Был приказ –
Каждый изловленный партизайне должен висеть на суку.
И вот,
Отто с улыбкой "йедем дас зайне"
пойманных русских к допросу ждет.

В двери Надежду впихнули грубо. Отто глядит на нее свысока.
Наде семнадцать, разбиты губы, кровь на сатине,
в глазах тоска.
Делу, увы, не помочь слезами.
Слышно – солдаты копают рвы.
Отто вздыхает "Jedem das seine".
Милая фройлян, мне жаль, увы.

Вдруг исчезает тоска во взгляде,
зал погрузился на миг во тьму.
Прыгнув, на Отто повисла Надя,
в ухо гадюкой шипит ему:
"Что, офицер, не боишься мести?
Нынче я стану твоей судьбой.
Мы теперь будем цузаммен, вместе.
Слышишь? Отныне навек с тобой."

Надю за волосы тащат к вязу,
в бабушкин, с детства знакомый, двор,
Где ожидает, к суку привязан,
быстрый веревочный приговор.

"Шнапсу бы... Водки бы... Не иначе –
рюмку с товарищем вечерком".
Отто стирает рукой дрожащей
Надину кровь со щеки платком.

Водка ли, шнапс ли, исповедальня – все бесполезно.
Опять в ночи
Надя из курской деревни дальней смотрит на Отто,
а он молчит.
Наденька шепчет "Jedem das seine!".
Отто хрипит, воздух ловит ртом.
Дойче овчарка глядит на хозяина,
длинным виляет, скуля, хвостом.

Был же приказ и была задача... Йедем дас зайне.
В окне рассвет
Надя уходит. А Отто плачет
Семьдесят долгих кошмарных лет.

Ингмар Бергман
Pablo
arletti


Вуди Аллен: «Величайший художник в кино со времен изобретения кинокамеры».

Кшиштоф Кесьлевский: «Этот человек — один из немногих режиссеров — возможно, один-единственный в мире, — кто сказал о человеческой натуре столько же, сколько Достоевский и Камю».

Федерико Феллини: «Прежде всего, он мастер своего дела. Во-вторых, он умеет создавать загадочные, убедительные, красочные и порой отталкивающие вещи. [...] Он, как средневековый трубадур, может сидеть посреди комнаты и удерживать внимание зрителей, рассказывая истории, распевая песни, играя на гитаре, читая стихи, показывая фокусы. Он умеет заворожить внимание. Даже если вы не согласны с тем, что он говорит, вы все равно получаете удовольствие, наблюдая, как он это делает, как он видит мир. Он один из самых искусных художников, которых я когда-либо видел».

Андрей Тарковский: «Мне интересен взгляд на мир только двух людей: первого зовут Брессон, второго — Бергман»; «Я не понимаю, почему говорят о символизме Бергмана. Далекий о того, чтобы быть символичным, он, по-моему, через биологический натурализм, приходит к духовной правде о человеческой жизни».

Стэнли Кубрик: «Его видение жизни глубоко повлияло на меня, гораздо глубже, чем творчество любого другого человека. Думаю, что он великий режиссер, который остается непревзойденным по части создания настроения и атмосферы, тонкости исполнения, избегания очевидного, достоверности и полноты изображения».

Мартин Скорсезе: «Скажу так: если вы жили в 50-е и 60-е, были подростком и хотели снимать кино, вы не могли не оказаться под влиянием Бергмана».

Энг Ли: «Для меня режиссер Бергман — величайший актер. Его видение и кинематографическая мощь — то, что французы называют авторским кино».

Ларс фон Триер: «Я видел все его фильмы, он величайший источник вдохновения для меня».

Тодд Филд: «Он — строитель акведуков в нашем коллективном бессознательном».

Фрэнсис Форд Коппола: «Он — мой бессменный кумир, потому что воплощает в себе страсть, эмоции и теплоту».

Гильермо дель Торо: «Бергман мой любимый рассказчик, он абсолютно завораживает».

Алехандро Гонсалес Иньярриту о своем визите в дом Бергмана: «Если бы кино было религией, здесь был бы Ватикан, Мекка».


Г. А. В. Траугот и Вера Янова
Pablo
arletti
"Когда работаю, думаю не столько о художниках и писателях, сколько о Софроницком и Рихтере, чтобы удар кисти был таким же звучным. Думаю о музыке!"
Александр Траугот

"Их рисунок немногословен, но многозначен, не вычерчен, а начертан, иногда кажется, что они не властны над линиями, будто линии сами хотят длиться, соединяться и наслаиваться и создавать сложное, нематериальное пространство".

"В магических рисунках, посвященных великим музыкантам и поэту, Трауготы "зашифровали" свое понимание творчества, искусства и личности творца. Они подводят ребенка к светлому, счастливому, мучительному миру художника. При этом они говорят: "Мы хотим научить детей свободе", имея в виду свободу мысли, свободу чувств, которые они несут в своих рисунках".
Лидия Кудрявцева, Дмитрий Фомин «Линия, цвет и тайна Г. А. В. Траугот»


"От экспрессионистов она отличается только одним, но очень важным качеством. Она – добра".
О Вере Яновой

"Про Александра и Валерия Трауготов писать легко, потому что сами они – легки. Если подбирать безответственные метафоры, то они – фехтовальщики. Каждый удар кистью точен и изящен, как удар шпаги. Их мир – пестр, фантастичен, добр, красив и… правилен. Они творят по правилам.
О братьях Трауготах

Их отец, Георгий Траугот, был выпускником ВХУТЕМАСа (ныне - Академии Художеств), одним из основателей объединения «Круг художников», учился у Петрова-Водкина, Рылова, Савинова.
В этой творческой обстановке Георгий познакомился с весьма одаренным и очень юным художником – Яновым Константином Павловичем, которому было всего-то 14 лет, но ему прочили самое большое будущее среди учеников. Георгий и Константин подружились, и вскоре Костя познакомил однокашника с любимой своей сестрой Верочкой, которая впоследствии, в 1930-м году станет его женой и матерью «звездных мальчиков» - художников Александра и Валерия Трауготов.
Обоих своих сыновей Георгий Николаевич с малого детства приучал к рисованию и способности к этому виду творчества обнаружились у братьев очень быстро. Когда Георгия Николаевича спрашивали: «Как дети?»- он отвечал: «Работают». Его собственное трудолюбие поражало современников: он считал, что работать по 18 часов в сутки нормально для художника, «иначе он просто лентяй». И до сих пор у старшего сына, Александра Георгиевича Траугота осталась эта привычка – он даже телефонную трубку не берет до 22-х часов – работает!

В войну семья была разлучена – Георгий Николаевич был отправлен на фронт военным художником; младший сын Валерий был вывезен сначала в Ярославскую, затем в Тюменскую область, в эвакуацию, Вере Павловне со старшим сыном Александром, которому на тот момент было всего десять лет, довелось хлебнуть горя в блокадном Ленинграде. Александр Траугот рисовал - всю блокаду и зарисовки, выполненные 10—12-летним Александром, позже вошли в книгу о судьбе Тани Савичевой. Его рисунки, совсем не детские, - бесценное свидетельство жизни осажденного города. Отец, Георгий Николаевич, как только появилась возможность, вместе с письмами стал присылать сыну бумагу для рисования в больших конвертах.

После войны, счастливо выжившая семья воссоединилась, и младшие ее члены уже стали полноправными участниками художественных проектов – пройдя суровую военную школу, мальчики рано состоялись и как личности, и творчески. Казалось, все ужасы и невзгоды позади, впереди только творчество и перед звездной семьей сейчас раскроются все двери. Но в 1946-м вышло постановление ЦК ВКП (б) с унизительным разгромом творчества Ахматовой и Зощенко. Это был удар по всей творческой интеллигенции. Георгий Николаевич один из всех присутствующих на собрании ленинградского отделения Союза художников воздержался от голосования за резолюцию ЦК партии. Тогда ему припомнили разговоры о несостоятельности идей соцреализма в искусстве. Телефон замолчал, все боялись общения с опальными художниками, не бросили только самые близкие и верные друзья и родственники.

В 1948 году Александра Траугота и Михаила Войцеховского (который уже был взят Трауготами на воспитание) исключили из Художественной школы за «дурное влияние на учащихся», то есть за независимость взглядов. А все потому, что неразлучные сверстники имели смелость высказывать вслух свое мнение по любым вопросам, а по вечерам катались на велосипеде с одним колесом вокруг Александрийского столпа.

На Вере Яновой держался этот дом, открытый для таких, как Яков Друскин, Владимир Стерлигов и Татьяна Глебова, закрытый для проходимцев вроде Ильи Глазунова, однокашника Арефьева, Траугота и Войцеховского, который, когда их гнали из школы, заявил, как пионер и верный сталинец, что это еще надо посмотреть, кто из них останется в истории искусства.

Но если творчество Георгия, Александра и Валерия Трауготов хорошо известно любителям живописи, то работы Веры Яновой - отнюдь. Она не получила академического художественного образования, фактически главным учителем был ее муж — Георгий Траугот. Ее экспрессивную, насыщенную цветом, движением, эмоциями манеру письма многие называли «вангоговской». Среди ее работ много городских пейзажей, цветов, но самой сильной серией картин считается евангельский цикл.
Дом как крепость, как бастион внутренней эмиграции, как весь мир. И дом в расширенном смысле — автопортреты, портреты детей, сын с кошкой, приемный сын на своем легендарном моноцикле, портреты друзей, интерьеры квартиры, цветы на окнах, то, что за окнами, по-московски путаные улочки Петроградской — становится основным сюжетом ее живописи.
Семейные сцены порою проецируются на евангельские сюжеты богородичного цикла: Янова, в отличие от того же Стерлигова с его "чашно-купольной системой", описывавшей все в природе посредством пространственно-временной формулы пасхального яйца, не изобрела какой-то теории — философия в ее живописи сводится, как, впрочем, и все мудрствования Стерлигова, к формуле Александра Введенского "кругом возможно Бог". Зато она изобрела совершенно оригинальную живописную конструкцию: чистый art brut, ранние образцы которого относятся примерно к тому времени, когда Жан Дюбюффе начал употреблять это выражение. Огромные по ленинградским коммунальным меркам холсты (после войны Трауготы перебрались из коммуналки в отдельную квартиру) и невероятная для сдержанного ленинградского экспрессионизма яркость. Если уж кобальт синий — так такой синий, что врезается в глаз. Если кадмий лимонный — так такой лимонный, что сводит во рту. И главное — абсолютная свобода, возможная, видимо, только когда знаешь, что твои картины никогда не выйдут за стены твоего дома-крепости.

Георгий Траугот был полной противоположностью Веры Яновой, и не только потому, что любил рисовать лес, северное море, оленей, сушку сетей, дальневосточные сопки, да и в городе выбирал окраинные места, где сквозь город проступает природа, но и потому, как он все это изображал. Он был сдержан и спокоен. Там, где Вера Янова кричала, он говорил. Тихо, но убедительно. Даже его потрясающие, страшные блокадные пейзажи – первый трамвай, люди, тащащиеся за водой мимо остовов зданий, занесенные снегом пустые улицы и разрушенные дома – спокойны. Драматизм загнан внутрь. Он был лиричен. Его лодки на северном море, груженые зелеными еще копнами сена, – одна из самых красивых и… тихих картин на выставке.

Тем большим потрясением оказывается живопись Веры Яновой. По пестроте и фантастичности своего мира она очень близка к сыновьям. По несоблюдению правил, трагизму она ближе всего к экспрессионистам.  Ее мир, будь то городские пейзажи, натюрморты или портреты, опасно накренен. Напряженно монументален. Если сыновья – фехтовальщики, то она – взрыв. Взрыв эмоций, зафиксированных в красках. От экспрессионистов она отличается только одним, но очень важным качеством. Она – добра. При всем трагизме мироощущения в ней нет отчаяния. Добрый экспрессионист, если возможно такое словосочетание. Представьте знаменитый «Крик» Мунка, в котором появляется что-то вроде хлопка по плечу: «Да не ори ты так, парень… Все образуется. Не надрывайся. Хотя, конечно, тяжело – кто спорит…».

Два портрета приемного сына, Михаила Войцеховского, детский и юношеский, – тому яркий пример. Михаил, оставшийся после блокады сиротой, был усыновлен семьей Трауготов. Он стал скульптором, мастером игрушек и религиозным философом, близким к арефьевскому кругу.
Детский его портрет кисти Веры Яновой был бы невыносимо, по-мунковски трагичен, если бы не одна деталь. Накрененная комната, столик, на столике – распахнутая белая книга. Маленький человечек, схватившийся за голову. Он очень много пережил, этот человечек, теперь он так же много читает, пытаясь понять и соединить прожитое и прочитанное. Это мучительно трудно. За спиной у него – огромная икона: Богоматерь и младенец Христос. Но по правую руку – картина (Вера Янова любила в свои работы вставлять другие картины), на которой тот же человечек со смешной белой уткой. И вот эта утка из сказки вносит надежду в трагичное полотно.

Александр Траугот как-то заметил: "Рисунок - это искусство опускать второстепенное ради существенного" .


Юрий Мандельштам
Pablo
arletti
Посвящается Кети Гарон

Я без тебя – тепла лишённый свет,
Я без тебя – без хлеба нива,
Я – музою оставленный поэт,
Симфония без лейтмотива.

Роальд Мандельштам
Pablo
arletti
* * *
И не надо мне лучшей жизни,
Сказки лучшей - не надо мне:
В переулке моем - булыжник,
Будто маки в полях Монэ.


* * *
Розами громадными увяло
Неба неостывшее литье:
Вечер,
Догорая у канала,
Медленно впадает в забытье.
Ни звезды,
Ни облака,
Ни звука –
В бледном, как страдание, окне,
Вытянув тоскующие руки,
Колокольни бредят о луне.


* * *
Многобашенный град мой,
В прибрежной гранитной долине:
Статуй смуглая медь,
Бледный мрамор колонн,
В царстве строгих фигур -
Строгость царственных линий.
Золотая орда облаков
Ставит станы по тихим предместьям.
Золотые горят фонари.
До второго пришествия дня
Тишина
Низошла
По ступеням бесчисленных лестниц.


* * *
Розами громадными увяло
Неба неостывшее литье –
Вечер, догорая за каналом,
Медленно впадает в забытье.
Ярче глаз под спущенным забралом
Сквозь ограды плещет листопад –
Ночь идет, как мамонт Гасдрубала –
Звездоносный плещется наряд.
Что молчат испуганные птицы?
Чьи лучи скрестились над водой? –
В дымном небе плавают зарницы,
Третий Рим застыл перед бедой.


* * *
Я так давно не видел солнца! –
Весь мир запутался в дождях.
Они - косые, как японцы –
Долбят асфальт на площадях.
И сбросив с крыш кошачьи кланы
Искать приюта среди дров,
Морские пушки урагана
Громят крюйт-камеры дворов.


* * *
Вечерний воздух чист и гулок,
Весь город — камень и стекло:
Сквозь синий–синий переулок
На площадь небо утекло.

Бездомный кот, сухой и быстрый,
Как самый поздний звездопад,
Свернув с панели каменистой,
На мой “кис–кис” влетает в сад.

Старинным золотом сверкая,
Здесь каждый лист — луны кусок:
Трубит октябрь, не умолкая,
В свой лунный рог…


ДОН КИХОТ
Помнится, в детстве, когда играли
В рыцарей, верных только одной, -
Были мечты о святом Граале,
С честным врагом - благородный бой.
Что же случилось? То же небо,
Так же над нами звезд не счесть,
Но почему же огрызок хлеба
Стоит дороже, чем стоит честь?
Может быть, рыцари в битве пали
Или, быть может, сошли с ума –
Кружка им стала святым Граалем,
Стягом - нищенская сума?
- Нет! Не о хлебе едином - мудрость.
- Нет! Не для счета монет - глаза:
Тысячи копий осветит утро,
Тайная зреет в ночи гроза.
Мы возвратимся из дальней дали
Стремя в стремя и бронь с броней.
Помнишь, как в детстве, когда играли
В рыцарей, верных всегда одной.

Мандельштамы
Pablo
arletti
Осип

Золотистого меда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
Сторожа и собаки, — идешь, никого не заметишь.
Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни.
Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь.

После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
Как ресницы, на окнах опущены темные шторы.
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

Я сказал: виноград, как старинная битва, живет,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке;
В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот
Золотых десятин благородные, ржавые грядки.

Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, —
Не Елена — другая, — как долго она вышивала?

Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.


Роальд

АЛЬБА
Весь квартал проветрен и простужен,
Мокрый город бредит о заре,
Уронив в лазоревые лужи
Золотые цепи фонарей.
Ни звезды, ни облака, ни звука,
Из-за крыш, похожих на стога,
Вознеслись тоскующие руки –
Колокольни молят о богах.
Я встречаю древними стихами
Солнца ослепительный восход –
Утро с боевыми петухами
Медленно проходит у ворот.


Юрий

Ну что мне в том, что ветряная мельница
Там на пригорке нас манит во сне?
Ведь все равно ничто не переменится
Здесь, на чужбине, и в моей стране.

И оттого, что у чужого домика,
Который, может быть, похож на мой,
Рыдая, надрывается гармоника, —
Я все равно не возвращусь домой.

О, я не меньше чувствую изгнание,
Бездействием не меньше тягощусь,
Храню надежды и воспоминания,
Коплю в душе раскаянье и грусть.

Но отчего неизъяснимо-русское,
Мучительно-родное бытие
Мне иногда напоминает узкое,
Смертельно ранящее лезвие?

Владимир Васильев
Pablo
arletti
"...и я не ошибусь, если скажу, что он открыл новую эру в истории мужского классического танца… Он создал новый эталон, ставший классическим и у нас в стране, и во всем мире".
Юрий Григорович

"Я тоже на войне. Но я борюсь сам с собой – на другое времени жалко. Я ни с кем не хочу воевать, никому ничего доказывать, ни с кем бороться".
Владимир Васильев

* * *
Три дня меня
ласкают
Поцелуи Эгейского моря.
Шепчет волна и тает,
И уносит печаль и
горе.


В закрытых глазах грезы
Счастливого До и После,
И высыхают
слезы,
И улетают мысли.


И так хорошо в безделье
Лежать на песке
горячем
И слушать отзвуки пенья,
В которых и смех, и плач.



из книги «Картинки памяти»

Любимые о любимых
Pablo
arletti
О Роберто Росселини
«Росселлини — это Сократ, создавший философию».
«Росселлини не похож ни на кого. Он один умеет точно видеть целостность явлений».
Жан-Люк Годар

«Мне нравилось, как работает Росселлини — как будто совершает приятное путешествие в кругу своих друзей».
Федерико Фелини

«Росселлини изменил кино три раза. В первый — когда он и Витторио де Сика создали то, что было названо „неореализм“. Затем, когда вместе с супругой Ингрид Бергман снял серию личных, почти мистических историй, как "Стромболи, земля Божья" и "Европа 51". Благодаря последнему возникла "новая волна" в 1960-е. И в конце своей карьеры он снял серию дидактических картин для итальянского телевидения — он всегда считал своей обязанностью сообщать информацию».
Мартин Скорсезе

О Микеланджело Антониони
«Фильм Антониони изменил мое восприятие кино и мира вокруг меня, оба вдруг сделались безграничными. Меня заворожило "Приключение" и последующие его фильмы, они были незавершенными в общепринятом смысле. В них были тайны — вернее тайна о том, кто мы, что мы друг для друга, во времени. Антониони заглядывал прямо в тайну души».
Мартин Скорсезе


О Федерико Феллини
«Феллини — это Феллини. Он ни честный, ни бесчестный — он Феллини. Он не берет на себя какую-то ответственность. И вы не можете оценивать его с моральной точки зрения. Он есть, и я просто живу им».
«Он чрезвычайно интуитивен. Он — творец. У него огромная сила. Словно жар, который у него внутри. Понимаете, что я имею в виду? Этот жар идет из его творческого ума, оно плавит его. А он страдает, физически страдает от этого. Однажды, когда он управится с этим жаром и освободится, появится кино, которого до этого вы не видели ни у кого. Как всякий настоящий художник, он вернется к своим источникам. Он найдет дорогу обратно».
Ингмар Бергман

О Франсуа Трюффо
«Я невероятно сильно любил Трюффо, восхищался им. То, как он обращается к аудитории, рассказывает историю, завораживает и увлекает. Это не похоже на меня, но замечательно работает».
Ингмар Бергман

«...Один из самых красивых фильмов, которые я когда-либо видел». (о фильме «400 ударов»)
Акира Куросава

О Луисе Бунюэле
«Думаю, сегодня слишком много режиссеров, которые серьезно к себе относятся. Единственный, кто способен сказать что-то интересное и новое, — Луис Бунюэль. Он великий режиссер».
Лукино Висконти

«Луис Бунюэль, возможно, занимает место между Ренуаром и Бергманом. Можно подумать, что Бунюэль считает человечество глупым, а жизнь — забавной, о чем он сообщает очень мягко и косвенно. Между тем именно это впечатление производят все его картины».
Франсуа Трюффо

О Робере Брессоне
«Брессон для французского кино то же самое, что Моцарт для немецкой музыки и Достоевский для русской литературы»
Жан-Люк Годар

«Та манера, в которой работает Брессон, напоминает мне традицию, идущую от Расина. Не думаю, что Брессон на меня повлиял, но я желаю, чтобы так было».
Луи Маль

О Жане Ренуаре
«Я думаю, что он — единственный режиссер, который ни разу не оступился, не совершил ни одной ошибки в кино. Потому что он всегда находил решения, основанные на простоте, — человеческие решения. Он единственный никогда не притворялся. Никогда не стремился найти стиль. И если вы знаете его кино, в трудных ситуациях, особенно если вы молодой режиссер, представьте, какое решение выбрал Ренуар — и вы тут же справитесь со своей проблемой».
Франсуа Трюффо

«Ренуар — представитель совершенно иного течения. Он не совсем экзистенциалист. Но современен. Скорее экспрессионист, нежели импрессионист. <...> Также в нем есть брехтианские черты, определенный дидактизм, но более глубинного рода. Меня можно было бы противопоставить Брехту как кинокритика, но на самом деле ни одна из идей Брехта так и не дошла до кино, разве что проявилась только в творчестве Ренуара. Не следует относить модернизм Ренуара к тому же модернизму, что свойствен Антониони или Вендерсу: он совершенно иной, уникальный, неповторимый. Ренуар наименее театральный их всех режиссеров, он пошел дальше всех в критике театра. И в то же время он ближе остальных к театру.
Это абсолютный парадокс. Его фильм — это фильм, который является искусством не будучи искусством, игрой не будучи игрой, театром не будучи театром, — отвергающим театр на самом деле. В этом смысле для меня Ренуар величайший из всех режиссеров. Я могу смотреть его фильмы снова и снова и всегда находить в них что-то новое. И тот факт, что его значение еще полностью не признано, для меня является доказательством его величия».
Эрик Ромер

Об Акире Куросаве
«Думаю, он величайший пример того, каким должен быть автор в кино. Я чувствую, что его способ рассказывать истории связан кровными узами с моим».
Федерико Феллини

«Его влияние на режиссеров со всего мира глубоко и почти несравнимо».
«Слово "гигант" используется слишком часто по отношению к художникам. Но случай Куросавы редок — это слово действительно ему подходит. Проще говоря, Куросава — мой учитель и <...> учитель многих других режиссеров на протяжении стольких лет».
Мартин Скорсезе

Об Ясудзиро Одзу
«Если в нашем веке еще осталось что-то святое, если есть что-то ценное в кино, для меня это будет творчество японского режиссера Ясудзиро Одзу. По-моему, никогда до и никогда после него кино так не было близко своей сути и цели — показать образ человека своего века, истинный и настоящий образ, в котором он не только узнает себя, но благодаря которому, прежде всего, узнает о себе».
Вим Вендерс

О Кензо Мидзогути
«Это самый великий японский режиссер. Нет, проще говоря, один из величайших режиссеров».
«Творчество Мидзогути — самое сложное, потому что оно самое простое. Движение камеры и съемки одним кадром редки, но если внезапно появляются, то это сцены ослепительной красоты».
Жан-Люк Годар

«...Никакая похвала Мидзогути не будет слишком высокой».
Орсон Уэллс

«Мидзогути — один из величайших мастеров, когда-либо работавших в кино. Он стоит в одном ряду с Ренуаром, Мурнау и Фордом. После войны он снял три фильма — "Женщина Сайкаку", "Сказки туманной луны после дождя", "Управляющий Сансё" — это вершины кинематографа. Все его творчество проникнуто необычайной простотой».
Мартин Скорсезе

«С уходом Мидзогути японское кино потеряло самого правдивого художника. Мало кто, кроме него, изображает картины прошлого так ясно и реалистично».
Акира Куросава

О Сатьяджите Рее
«Спокойное, но внимательное наблюдение, чуткость и любовь к людям — эти его качества произвели на меня глубочайшее впечатление... По-моему, он гигант киноиндустрии. Если вы не смотрели его фильмов, значит, вы живете в мире, не видя солнца или луны».
Акира Куросава

«Помню, как в 15 лет шел смотреть свой первый фильм Рея и как увидел новый мир, представший перед моими глазами. Без сомнения, в его творчестве граница между поэзией и кино стирается».
Мартин Скорсезе


http://www.tasteofcinema.com/2015/16-legendary-filmmakers-praised-by-other-great-directors/

Хармс
Pablo
arletti
Выходит маленькая девочка.
Маленькая девочка: Папа просил передать вам всем, что театр закрывается. Нас всех тошнит!
Занавес.

"Неудачный спектакль"

?

Log in

No account? Create an account